Вадим Махоров — фотограф, режиссёр-документалист и продюсер из Новосибирска. Прославился как один из первых руферов мира в проекте On The Roofs. Покорил Шанхайскую башню, пирамиду Хеопса, статую Христа-Искупителя и десятки небоскрёбов по всему миру. Сейчас работает экспедиционным фотографом, снимает документальное кино и дикую природу Арктики. Подробнее о госте

Андрей Твити: Друзья, привет! Это проект «ПЧЗ», и здесь мы рассказываем про людей разных профессий, меняющих мир к лучшему. Сегодня у меня в гостях Вадим Махоров — фотограф и режиссёр из Новосибирска, чьи работы вы наверняка видели в интернете. Это человек, который покорил Шанхайскую башню, пирамиду Хеопса и статую Христа в Рио-де-Жанейро. А сегодня он снимает документальное кино, летает над Северным полюсом и показывает миру, как белые медведи обживают заброшенные полярные станции. Вадим, привет!

Вадим Махоров: Привет!

Андрей Твити: Вадим, ты объездил около 60 стран мира, а твои работы публикуют уважаемые СМИ — но изначально ты не был путешественником, а учился на госслужащего. Давай разберёмся, как так вышло? Как ты от госуправленца пришёл к тому, чем занимаешься сейчас?

Вадим Махоров: Родился и вырос я в Новосибирске. Если говорить про образование, история довольно простая. В шестнадцать-семнадцать лет ты ещё точно не знаешь, кем станешь. А в то время, когда я поступал в университет, главным было получить высшее образование как таковое — какое именно, казалось неважным. Я просто не понимал, чего хочу от жизни: какие-то таланты, наверное, были, но я не знал, как их развивать.

Мне вообще кажется, что моя жизнь поделена на две части — до увлечения фотографией и после. Раньше, как мне самому кажется, я был обычным парнем, который считал, что Новосибирск — лучший город на планете, что больше мне ничего не нужно и незачем куда-то ехать. В этом нет ничего плохого, просто взгляд на мир был довольно базовым. Когда я начал фотографировать, я начал и путешествовать. Первым делом поехал в Питер — и понял, что зря так долго ограничивал себя одним городом.

Вадим Махоров: Вокруг оказалось множество других мест с интересной архитектурой и историями, куда я могу попасть. Новосибирск я по-прежнему считаю прекрасным городом, но зацикливаться только на нём не стоит. Для меня он стал своего рода песочницей, в которой я пытался раскрыть свои таланты. До фотографии я пробовал себя в разном: писал какие-то стихи, рисовал.

Учился я тогда в СибАГС — Сибирской Академии госслужбы, которая сейчас стала РАНХиГС, — а параллельно подрабатывал охранником на железнодорожной станции. Работы там почти не было, заняться нечем. А скука, как известно, — лучшее топливо для творчества: начинаешь искать, чем себя занять. Это сейчас время улетает в соцсетях, а тогда такого не было, и я постоянно был в творческом поиске.

Вадим Махоров: Именно там я впервые попробовал что-то снимать. Телефон у меня был с камерой всего на 1,3 мегапикселя. Я ходил по станции и фотографировал всё, что видел: рельсы, шпалы, столбы, проезжающие поезда. Сюжеты были не бог весть какие, поэтому приходилось придумывать, как зацепить зрителя — искать необычные ракурсы, рассказать историю фотографическим языком.

Вадим Махоров: Соцсетей тогда ещё толком не было — только зачатки. Я сидел на форуме, где была ветка про фотографию, и выложил туда свои кадры: любопытно же, что подумают люди. Сам себя объективно оценить я не мог, а со стороны мне сказали: «Вадим, классно, продолжай». Это меня и подтолкнуло — я решил выйти за рамки своей железнодорожной станции и пошёл снимать город. Я начал просто гулять по Новосибирску и искать сюжеты, находил их всё больше — и в какой-то момент понял, что пора развиваться в этом дальше.

Вадим Махоров: Так фотография стала моим главным делом. Она затмила всё, включая учёбу. Я полностью погрузился в процесс, и фотоаппарат стал, по сути, продолжением меня: выходя из дома, я всегда брал его с собой и искал, что бы снять. Как любой начинающий фотограф, я пробовал себя во всех жанрах — от кошек и собак до съёмок моделей, которых заводил в заброшенные места. В итоге пришёл к городской съёмке.

Андрей Твити: А какой это был год?

Вадим Махоров: Снимать я начал в 2008-м — на стыке восьмого и девятого. Тогда же завёл и блог в «Живом Журнале». Первый пост, по-моему, так и назывался — «Здравствуйте, дорогой дневник». Делал я это скорее для себя: мне просто стало интересно вести фотодневник. А люди постепенно начали подписываться.

Андрей Твити: Так а почему ты всё-таки выбрал СибАГС? Родители подсказали?

Вадим Махоров: Да нет, просто так вышло. Честно говоря, ещё в школе я думал, кем хочу стать, и мысли были разные — от нейрохирурга до химика, потому что химия мне давалась хорошо. Но я был разгильдяем и довольно много прогуливал, из-за чего оценки в школе плавали — в медицинский я бы уже нормально не поступил, на химика тоже. Подавал документы я в несколько вузов, а пошёл в СибАГС, так как решил, что сюда просто удобнее ездить.

При этом я считаю, что высшее образование действительно важно и пригодится любому человеку, даже если оно непрофильное. Мне госслужба напрямую не пригодилась, но образование всё равно повышает уровень осознанности и грамотности. Так что вышка — это всегда хорошо.

Андрей Твити: А как ты учился фотографировать?

Вадим Махоров: Мне кажется, у любого творческого процесса есть два пути. Первый — копировать. Когда едешь в новое место, можно проштудировать весь YouTube: посмотреть, какие есть локации, как их уже снимали и какие кадры можно получить. Находишь то, что тебе понравилось, и пытаешься повторить. Точно так же всё равно не выйдет, и ты невольно привнесёшь своё видение.

Я так не делаю, потому что у меня от этого случается приступ FOMO. Начинает казаться, что всё уже снято до меня, и творческий порыв иссякает. Поэтому я иду по второму пути — заранее ничего не изучаю, кроме текстов, например, могу почитать статьи на «Википедии» — просто чтобы знать базовые вещи, от которых хочу оттолкнуться. А уже на месте я нахожу людей, которые хорошо во всём разбираются, и раскручиваю их на диалог. Они рассказывают, я снимаю — это выглядит живо, по-настоящему. Может показаться, что я не готовлюсь, но это не так — я просто не смотрю чужие работы. Вот так я и учился фотографии: всегда снимал то, что нравилось мне самому.

Андрей Твити: Подожди, но технику-то знать надо — композицию, настройки?

Вадим Махоров: Технику я, конечно, изучал по статьям: как правильно выставить ISO, выдержку — это всё гуглится. А вот творческой части научить нельзя. Что-то можно подсмотреть, но если я, например, возьмусь тебя учить, ты, конечно, что-то переймёшь — однако по-настоящему научиться сможешь только когда начнёшь снимать сам.

Андрей Твити: А насколько в фотографии важна насмотренность? Обычно обучение творчеству идёт через неё: ты много смотришь и что-то пытаешься повторить — в музыке, живописи, кино. Тот же Квентин Тарантино создал свой уникальный стиль, используя приёмы любимых режиссёров. Получается, он выработал собственный почерк за счёт того, что копировал чужой.

Вадим Махоров: Копирование — действительно один из способов творить. Но Тарантино, на мой взгляд, не копирует, а делает оммажи: формальное сходство найти можно, однако он переосмысляет всё по-своему. Другое дело — прямое воровство идей. Я часто вижу это в клипах: кто-то менее известный сделал что-то классное, а кто-то покрупнее увидел и просто скопировал. Вот этого я не приемлю.

Насмотренность важна, но нишевые вещи я стараюсь не смотреть. Например, еду на Чукотку. Тревел-видео про Чукотку в целом я пересмотрел тысячи, но конкретно про Уэлен других блогеров принципиально смотреть не буду. Просматривая чужие ролики, я будто проживаю их опыт, и потом меня на месте уже ничем не удивишь.

Андрей Твити: Можно, наверное, ещё и неосознанно «украсть» идею. Картинка отложится где-нибудь в подсознании после просмотра, на месте увидишь и повторишь невольно, так как мозгу она ранее понравилась и он подсунул её как свою собственную.

Вадим Махоров: Точно. Вспомню, что какой-нибудь мой приятель, например Павел Матвеев, снял что-то классное, и сделаю так же — а это не очень честная история, и я от неё намеренно ухожу.

Вадим Махоров: Но в целом насмотренность — крутая штука. Я и сам смотрю рилсы, иногда до того много, что это начинает раздражать. Зато так я вижу, как работают алгоритмы, как меняются тренды и какая динамика нравится людям. А по творческой части ты впитываешь новое, даже не отмечая этого специально, — цветовые палитры, динамику монтажа, манеру речи. Смотришь то, что нравится, и потихоньку откладываешь себе.

Андрей Твити: Как ты считаешь, творчество для тебя — это уже призвание?

Вадим Махоров: Думаю, что творчество останется со мной уже на всю жизнь, но оно трансформируется. Сначала была фотография, но в какой-то момент фотографов стало так много, что мне наскучило просто делать снимки. Как только появились первые дроны — я стал снимать видео, и аэросъёмка показалась мне даже интереснее фото. Затем я понял, что снимать в одиночку недостаточно, нужна команда, — так появились проекты, связанные с продакшеном. Чем больше становилась команда, тем интереснее: мы начали делать рекламные проекты, где работают по тридцать человек. А потом и коротких форматов — рекламы, роликов на YouTube — стало мало, и я занялся документальным кино. Что будет дальше, честно, не знаю, но мне нравится, что идёт развитие, и нравится жить в этом движении.

Андрей Твити: У тебя было несколько значимых периодов в жизни, и один из них — руферство. В какой-то момент ты даже стал одним из самых известных руферов на планете. Как это получилось? Как вообще человек решается начать покорять высоту? Помнишь ли ты свою первую крышу?

Вадим Махоров: Самая первая крыша, кажется, была у моего детского садика — мне тогда явно не было и семи. А потом я однажды забрался на крышу своего панельного дома на Родниках, где раньше жил. Помню момент: я залез, а там уже сидели ребята, свесив ноги. Перекладины их удерживали, они бы не упали, но мне было так страшно на это смотреть, что я подумал: «Ребята, вы вообще сумасшедшие»!

Вадим Махоров: У меня тогда был страх высоты. Да и сейчас он есть — это нормально. Важно просто уметь работать со своими страхами. Если совладать со страхом не получается, то это либо вопрос самообладания, либо уже фобия — а с фобией работать невозможно. У меня, кстати, был такой случай: я залез на радиовышку, и меня там прилично «прожарило» электромагнитным излучением. Так я заработал фобию этих излучений.

Андрей Твити: Что ты имеешь в виду под «прожарило»?

Вадим Махоров: Была антенна, я попал в зону её действия и почувствовал, будто меня начинает выжигать изнутри. Потом, поднимаясь на любую крышу, когда я видел сотовые антенны — мне становилось страшно. Разумом понимаешь, что ничего опасного нет, но внутри будто срабатывает животный инстинкт.

Андрей Твити: Это как обжёгся о чайник и потом боишься его трогать.

Вадим Махоров: Именно. С этим было сложно, но в итоге фобию я проработал, и сейчас страха нет. А начиналось всё просто. Я был в творческом поиске, думал, что бы такого снять интересного, и решил попробовать поснимать город. Купил штатив, снял с земли тянущиеся следы от фар на длинной выдержке в тридцать секунд — и увидел, что всё получается плоским — движения машин плохо читается. Подумал: надо подняться повыше, тогда появится перспектива.

Вадим Махоров: Параллельно у меня была компания друзей экстремалов — роуп-джамперов. Я с ними тусовался и снимал, как они прыгают.

Андрей Твити: Роуп-джампинг — это когда тебя за ноги привязывают верёвкой?

Вадим Махоров: Нет. Когда за ноги — это банджи. Ты прыгаешь и за счёт эластичности троса отскакиваешь обратно, как на резинке. А роуп-джампинг — это когда на тебя надевают альпинистскую обвязку, и ты прыгаешь пристёгнутым за тело. Динамика падения возникает за счёт альпинистских верёвок: ты немного растягиваешься, падаешь и выходишь на маятник.

Вадим Махоров: В общем, ребята занимались экстримом, да и я тогда был склонен к безбашенному поведению. И раз уж я оказывался с ними на высоте, то решил снимать город сверху. Каждая такая фотография несла за собой историю. Это не как сейчас: поднял дрон на одну точку, покрутился, сделал тридцать кадров — и вот тебе город с высоты. Тогда дронов ещё не было, и люди в принципе не представляли, как город выглядит сверху. Все ходили по земле, смотрели под ноги — а каким город открывается с высоток, никто не знал. Это меня и манило: хотелось показать зрителю необычные ракурсы и самому найти что-то новое.

Вадим Махоров: Получать разрешения было нереально — точнее, реально, но долго, и это был не мой путь. Я был человеком, нарушающим все запреты, который попадал туда, куда нельзя. Поэтому каждый такой подъём становился отдельной историей.

Вадим Махоров: Если говорить про руфинг дальше, то самая знаменитая наша история — Шанхайская башня. Видеоролик набрал почти сто миллионов просмотров. Причём это были «настоящие» миллионы, а не как сейчас. Это сегодня благодаря алгоритмам можно выложить пост и легко набрать миллион просмотров. А раньше миллион стоил как нынешние сто: алгоритмов не было, просмотры были живыми и более ценными. В общем, мы залили Шанхайскую башню, и за три дня видео набрало порядка двадцати миллионов.

Вадим Махоров: Мне тогда было страшно выезжать из Китая. Видео мы опубликовали, ещё находясь в стране, и мне казалось, что меня уже повсюду ищут. Мы хоть и были в масках, но я переживал: страна с жёсткими законами, а я прохожу границу. Было очень страшно — но, слава богу, мы выехали нормально. Потом ещё не раз возвращались, и всё было спокойно. А эффект оказался взрывным. Каждый заезд нёс за собой историю. Пробраться куда-то — это уникальный квест, как в игре: ищешь, где обойти камеры и датчики. Захватывающе, особенно когда ты молод и горяч.

Вадим Махоров: Где-то было по-настоящему страшно — например, на Кёльнском соборе мы забирались на самый верх прямо по внешней лепнине. Мне было невероятно страшно, но Виталий тогда сказал: «Если ты сейчас этого не сделаешь, будешь жалеть всю жизнь». Эти слова меня замотивировали.

Вадим Махоров: Фотографии с наших вылазок попадали в галереи и музеи — причём не только российские, но и зарубежные. Мне кажется, за рубежом нас знали даже больше. Снимки продавались по несколько тысяч долларов, а на NFT-рынке кадры с Шанхайской башни ушли за двадцать тысяч долларов. То есть руфинг был не только развлечением, но и приносил деньги — в том числе от спонсоров. Каждая поездка превращалась в нестандартный туризм. Дурная молодость, но прикольная.

Вадим Махоров: Так вышло, что мы с моим другом Виталием Раскаловым попали в ту струю — а может, и сами её сформировали: мы популяризировали руфинг по всему миру. Куда бы ни приезжали, оставляли после себя огромный след — подражателей и внимание СМИ, о нас очень много писали. Доходило до банального: когда мы впервые приехали в Гонконг, все крыши были открыты — поднимайся и снимай как у себя дома, и никого, кто снимал бы так же, не было. А когда приехали во второй раз, большинство крыш уже оказались закрытыми — повсюду сразу слетелась полиция. Кто виноват? Наверное, мы.

Вадим Махоров: Мы, конечно, породили множество руферов, в том числе и в России. Появилась обратная сторона — слишком экстремальные ребята. Например, Олег Крикет. Сейчас он руфингом уже не занимается, но в своё время наделал шума: высоту использовал как перформанс — делал на ней флажки, висел на одной руке, держал кого-нибудь за руку, свесив с крыши. В общем, шок-контент.

Вадим Махоров: То же самое и в США: там были ребята, которые лазали по крышам, но держались скрытно. А мы просто приезжали — и показывали, что умеем. Мы популяризировали руфинг настолько, что он стал в каком-то смысле мировым трендом. Не в том смысле, что каждый второй полез на крышу, а в том, что это стало интересно и крупным брендам.

Вадим Махоров: Мы снимались в рекламных интеграциях с Canon, потом с Nike и другими большими брендами. Логика была такая: бренды либо звали настоящих руферов — нас или кого-то ещё, — либо ставили на крыши моделей, которые им казались красивее. Рекламных кампаний, связанных с крышами, было много, и мы часто в них участвовали.

Вадим Махоров: Например, была история, связанная с Канадой. Мы должны были сниматься в фильме — что-то среднее между художественным и документальным, посвящённое руфингу. Приехали на Международный кинофестиваль в Торонто, чтобы презентовать проект прессе, — видимо, это было нужно для сбора денег. На одной крыше сидела куча журналистов — с шампанским, вином и закусками — а на другой, прямо в центре города, стоял небоскрёб с краном, по которому мы нелегально лезли в прямом эфире. Такой вот перформанс.

Андрей Твити: Тема сотрудничества с брендами очень интересная. Есть такое понятие, как репутация бренда: сейчас компании очень аккуратны в выборе партнёров — кто что сказал, что сделал, кто иноагент, кто нет и так далее. И тут вы нелегально лезете на здание, то есть, по факту, нарушаете закон, а рядом — логотип, скажем, Red Bull. Получается, бренд как будто спонсирует нарушение закона. Как так?

Вадим Махоров: Стерильность брендов — это, как мне кажется, больше про сегодняшние реалии, когда люди лишний раз боятся что-то сделать. Культура отмены — тоже новое явление. Раньше никаких отмен не было. Я думаю, что для некоторых брендов, наоборот, было классно устраивать подобные акции. Своеобразная андеграундность, дерзость и выход за рамки: «смотрите, какие крутые ребята». Для какого-нибудь Nike спонсировать сорвиголов было круто.

Андрей Твити: Мне тут сразу вспоминается Red Bull.

Вадим Махоров: Кстати, для Red Bull мы как раз снимались в многосерийном проекте. Также мы снимались в сериалах про экстрим для российского и зарубежного телевидения, в том числе и в художественно-документальных. Многое было. Сейчас я воспринимаю всё это руферство как классную безбашенную молодость, которую сложно кому-то пожелать, — это действительно опасно.

Андрей Твити: А как твои близкие относились к такому опасному занятию?

Вадим Махоров: У них особо не было выбора: либо испытывать негатив, либо поддерживать. Родители и близкие у меня адекватные, поэтому болели за меня и надеялись, что всё обойдётся. Они в меня верили — и, слава богу. Вот даже история с покупкой первой фотокамеры: откуда у меня деньги? Я был студентом, работал охранником за семь тысяч рублей в месяц. Прихожу домой, говорю: «Мне нужна камера». Семья у нас не богатая, но мы взяли кредит и купили её. Хотя отец всё время повторял: «Иди работай». А я отвечал: «Всё будет, батя». В итоге всё и сложилось — правда, не сразу.

Андрей Твити: Ты начинал руферство как хобби и как способ разнообразить свои фотографии. А не переросло ли это в какой-то момент в погоню за просмотрами и удивлением аудитории? Не сместился ли фокус с того, что интересно тебе, на то, что интересно публике и рекламодателям, — ведь им всегда нужно больше, лучше, интереснее?

Вадим Махоров: Хороший вопрос для рефлексии — я об этом уже думал, и у меня сформировался чёткий ответ. Для меня просмотры — это показатель интереса, индикатор того, цепляет ли людей то, что я делаю. То есть просмотры для меня инструмент. Есть вещи, которые я хочу сделать просто потому, что мне интересно, и тут неважно, будут просмотры или нет. Но насмотренность и понимание того, как работают алгоритмы, позволяют делать вещи, которые с большей вероятностью «залетят». Если всю жизнь делать только так, как хочешь сам, не оглядываясь на аудиторию, велик риск, что так и будешь творить в стол. У меня же сложилось так: есть своё видение, но при этом я знаю, как нравится людям.

Вадим Махоров: Взять те же рилсы или вообще появление Instagram*. Когда он появился, я плевался: что за фигня? Я ведь привык снимать в пропорции два к трём, выстраивать композицию по третям, — а Instagram* сделал квадрат. И мне пришлось думать, как кадр будет смотреться и так, и так: два к трём для одних площадок, квадрат — для Instagram*. Потом пошли популярные видео, рилсы. Всё это можно игнорировать — но тогда станешь ретроградом, который снимает привычные фотографии, и ниша у тебя будет очень узкая. Ты будешь крут в своём деле, но тебя просто никто не увидит. А любой творческий человек, даже если не признаётся в этом, хочет, чтобы его работы видели: раз он их выкладывает, значит, уже хочет.

Андрей Твити: То есть главное для тебя — сделать так, как хочешь, но постараться угодить алгоритмам?

Вадим Махоров: Да, чтобы это дотянулось до аудитории. Сейчас ведь даже непонятно, в какую соцсеть постить, — завтра половины уже не будет. Поэтому постишь везде, а у каждой площадки свой формат: в Instagram* один, в Telegram другой, во «ВКонтакте» третий. Где-то можно и текст переписать — и это нормально. Если ты публичный человек — за тобой следят, поэтому людям должно быть интересно. Даже СМИ думают, как написать заголовок, чтобы материал прочитало побольше людей. Подстройка под ожидания — это неизбежность жизни в социуме.

Андрей Твити: Почему ты в итоге завязал с руфингом?

Вадим Махоров: Просто эта тема для меня лично себя исчерпала. Я достиг в ней максимума — по крайней мере того, который мог взять. Мы получили свою славу, объездили полмира, залезли всюду, куда хотели, получили много контрактов и колоссальный опыт — по-настоящему формирующий меня как личность.

Андрей Твити: А можно сказать, что основную свою аудиторию ты сформировал именно руферством?

Вадим Махоров: Нет, так сказать нельзя. Возьмём мои площадки. Есть канал на YouTube — On The Roofs, чисто руферский, мы придумали его с Виталием Раскаловым. Там сейчас миллион триста тысяч подписчиков, но новых роликов нет, и если что-то сейчас выложить, это уже не сработает как раньше. По сути, это артефакт — канал как законченная история, я бы туда больше ничего и не заливал.

В Instagram* у меня сейчас около двухсот семидесяти тысяч подписчиков, из которых руферских было набрано примерно сто тысяч. С недавних пор подписчиков сильно прибавилось — с тех пор как я стал ходить в Арктику, на Северный полюс, и снимать животных. Начиная с осени, только в Instagram пришло около ста десяти тысяч человек — на медведях и моржах. В Telegram аудитория удвоилась, во «ВКонтакте» тоже приросла.

Андрей Твити: Как ты можешь охарактеризовать себя как фотографа или видеографа — в каком жанре или стиле ты снимаешь?

Вадим Махоров: Сложно сказать конкретно. Большую часть времени, особенно будучи руфером, я, наверное, снимал пейзажную фотографию. Но назвать руферство пейзажной фотографией — сразу возникает образ мужика со штативом, который что-то вымеряет. Я ведь так и делал, только в экстремальных условиях, поэтому в какой-то момент это была скорее экстремальная съёмка. Но мне не хотелось бы загонять себя в жанры: репортажник, пейзажист или фотограф детских праздников. Если говорить именно про фотографию — то я люблю, чтобы мои кадры передавали масштаб происходящего. В городской съёмке это масштабные кадры, где есть объём, а не отдельные детали.

Вадим Махоров: Эта история перешла даже на съёмку животных. Например, есть кадры с моржами, снятые осенью на Чукотке: я снял не одного конкретного моржа, а огромное лежбище, где их тысячи.

Вадим Махоров: Недавно снимал пингвинов на острове Десепшен в Антарктике — это одна из крупнейших колоний в мире, несколько сотен тысяч птиц. Они выстроились, как огромный мегаполис, состоящий только из пингвинов. Это тоже масштабно. Мне неинтересно снять портрет одного пингвина — интересно показать, что их там тысячи.

Андрей Твити: А разве нет такого названия — ну, не знаю, максимализм?

Вадим Махоров: Не знаю. Опять же, не хочу накладываешь на себя какое-то клеймо. В руферстве я всем говорил: выходите за рамки, за границы, — а тут как будто сам себя в них загнал. Неинтересно. Даже если взять политику моего блога: там нет такого, что я снимаю только животных или только аэросъёмку. Есть и блогерские истории — например, недавно мы привезли снеговика на вертолёте.

Вадим Махоров: Или катались на коньках на Алтае с Андреем Мельниковым. Это совсем не про визуал, это про историю, про эмоции: вот я, блогер, сделал то-то. В своих соцсетях я просто показываю свою жизнь: где-то появился творческий порыв — снял фотографию, где-то рилс, где-то кино, где-то какое-нибудь сумасбродство.

Андрей Твити: Фотографы и видеографы часто гоняются за дорогими камерами и навороченными объективами. Что, по-твоему, важнее в съёмке — техника или взгляд художника?

Вадим Махоров: Тут зависит от задачи. Если ты хочешь снять кадр, который потом распечатают размером с девятиэтажный дом, то на iPhone такое вряд ли снимешь — нужен средний формат с кучей мегапикселей. В этом смысле техника важна. Но если речь про идею, которую ты хочешь донести, то совершенно неважно, на что ты снимаешь. Хоть на спичечный коробок — сделать дырочку, превратить в «пинхол», и всё.

Вадим Махоров: Снимать можно на что угодно, хоть на кастрюлю, — и в этом тоже будет история. Потому что продаётся не само изображение, а история его создания. На кадре может быть что-то неинтересное, но важнее то, как этот кадр — да и вообще любая творческая единица — родился. Свои первые кадры я снимал на Canon 450D — камеру, которая шумит уже на ISO 100, и мне приходилось всё время давить этот шум.

Вадим Махоров: А в некоторые поездки по Средней Азии я специально брал камеру похуже: я ехал автостопом без денег, жил в палатках, и везти дорогую оптику было опасно. Я брал с собой какие-то старые, пыльные объективы. Смотрю на те кадры сейчас — выглядят достойно, ничем не хуже текущих. Какая разница на что снято? Важно то, что именно снято.

Вадим Махоров: Но если говорить про дроны, аэросъёмку и особенно про коммерческое видео, например, когда снимаешь рекламу, которая пойдёт на телевидение, там техника, конечно, уже важна. Дроны развиваются всё сильнее, и на современный аппарат снимать просто удобнее: он дольше летает, у него не одна камера, а три, у них шире динамический диапазон — а значит, кадр ты точно используешь, а не отправишь в стол. Сегодня дрон — это уже не «летающий iPhone», уровень качества даже у обычных гражданских аппаратов высокий.

Андрей Твити: Итак, съёмка бывает коммерческой и творческой. Творческие работы часто выставляются на всевозможных выставках и биеннале. Ты когда-нибудь участвовал в чём-то подобном?

Вадим Махоров: Конечно! В основном это были персональные выставки. Бывают выставки сборные, где представлены работы разных авторов, а бывают персональные, когда экспонируют только одного. Мы часто участвовали в выставках с Виталием Раскаловым в рамках проекта On The Roofs. Я могу назвать такие выставки персональными, так как это был наш общий проект. Например, у нас была выставка в Новосибирске — в Белой галерее.

Вадим Махоров: Также была выставка в «Эрарте» — это самый большой частный музей современного искусства в России. Очень круто получилось: мы планировали, что выставка продлится месяц, но она имела успех, и её продлили на несколько месяцев.

Вадим Махоров: Сейчас веду переговоры про выставку в Художественном музее. Были и зарубежные галереи, где мы продавали кадры за десятки тысяч евро. В России выставка — это скорее про то, чтобы показать себя, а за рубежом, в галереях, — уже возможность продать своё искусство: там несколько другой рынок.

Андрей Твити: А что ты чувствуешь, когда у тебя приобретают работы за такие деньги?

Вадим Махоров: До определённого момента у меня был синдром самозванца, который говорил: «Вадим, да какой ты фотограф? Какой ты режиссёр?» Но потом я наработал опыт, и самооценка выровнялась. И в этот момент я, честно говоря, разучился принимать комплименты: мне стало казаться, что так и должно быть. Может, это звучит высокомерно, но мне кажется, что это правильный путь. Если ты уже выставлялся на классных площадках, тебя видели миллионы — значит, это действительно должно стоить денег. А пока сам в себе не уверен, любое внимание окрыляет: вот те же фильмы — приходишь, а зал полный, и думаешь: «Вау, а что, так можно было?»

Андрей Твити: Как ты считаешь, в какой момент контент становится искусством? Вот мы все что-то снимаем. Но одно дело, когда ты снимаешь видео для соцсетей, а другое — художественный фильм. Как определить, что вот это — просто баловство, а это — искусство?

Вадим Махоров: Есть классный парень, Денир, работает в кинотеатре «Победа». Мы с ним много дискутировали о кино. У меня ведь тоже был вопрос: можно ли назвать то, что я делаю, кино, или это блогерский ролик на YouTube? И он сказал: «Вадим, всё, что видео, — всё кино». Я с такой концепцией не очень согласен, но она чётко обозначает, что само понятие кинематографа — это движущаяся картинка. С искусством примерно так же.

Андрей Твити: Это ты про то, что банан, приклеенный к стене, — это тоже искусство?

Вадим Махоров: Ну да, искусством можно назвать что угодно. Но если искать критерии, что делает искусство искусством, то для меня первое — это история, которая стоит за созданием. В современном изобразительном искусстве я не очень силён, а вот в фотографии насмотренность есть. И мне кажется, что тот самый приклеенный банан сработал так же, как когда-то «Чёрный квадрат», — своей абсурдностью, перформативностью. Тем самым он и стал искусством.

Вадим Махоров: Продаётся не то, что изображено, а история. Бэкграунд очень важен. Даже если взять NFT-рынок в момент его расцвета — это была самая большая капитализация современного рынка. И что было самым дорогим? Аватары с обезьянами. Сейчас они подешевели процентов на девяносто — и это я ещё мягко оценил. Потому что ушла история, ушёл бэкграунд: все перестали это перепродавать. А в тот момент люди шли за хайпом.

Вадим Махоров: В искусстве то же самое: некоторые работы всплывали уже после смерти автора. Кто знает, какие новые «шедевры» мы ещё увидим? Я, конечно, не хочу, чтобы мои работы стали популярными только после моей смерти, — лучше сейчас. Искусство — это как тренды: кто-то о ком-то удачно рассказал в удачное время, и вот оно.

Андрей Твити: По большому счёту, можно продать любую ерунду, лишь бы был сторителлинг?

Вадим Махоров: Так и есть. Раньше я думал, что коллекционеры и галеристы покупают картины, которые им нравятся: повешу, мол, и будет радовать глаз. Но нет — чаще всего они покупают то, что, по их мнению, потом будет стоить дороже, и держат свои приобретения на специальных складах. Получается своеобразная инвестиция. Они могут даже не перепродавать предмет, когда он вырастет в цене, а просто владеть им. Приобрёл работу за двадцать тысяч евро — через пятьдесят лет она стала стоить двести, и он сможет сказать: «Вот это та самая работа такого-то фотографа».

Андрей Твити: Расскажи про свою коммерческую деятельность — как она устроена? На чём зарабатывает специалист твоего уровня?

Вадим Махоров: У меня широкий спектр услуг, так что перечислю, зачем ко мне могут обратиться. От самого простого: я неплохо летаю на дронах, портфолио хорошее, поэтому ко мне приходят за аэросъёмкой — фото или видео строящегося ЖК. Я довольно часто делаю рекламные ролики для застройщиков. Можно обратиться и за полноценной рекламой: мы разрабатываем саму идею и реализуем её, собрав команду из лучших специалистов. Можно прийти за разработкой 3D-контента. В общем, за всем, что связано с производством видео. И вот тут — снова к вопросу о насмотренности — она работает на меня. Я знаю, что сейчас популярно на рынке и что работает, вижу, что делают лучшие студии и креаторы, понимаю, какого уровня нужно держаться. Более того, в коммерческих проектах я чаще выступаю как продюсер: моя задача не сделать всё своими руками, а собрать команду из лучших людей и организовать их. Вот в этом моя ценность.

Андрей Твити: То есть это в большей степени режиссура и продюсерский центр, чем продажа фотографий на стоках?

Вадим Махоров: К стокам у меня отношение неоднозначное. Если бы я занимался фотостоками, то, наверное, здесь бы не сидел: никого не хочу обидеть, но я был бы обезличенным фотографом. Сам сток заставляет думать, как снять максимально универсально, чтобы покупали все. А я, наоборот, думаю, как сделать так, как никто никогда не делал. Поэтому большинство моих фотографий в стоковом формате не используешь — ну, может, животных, и то не всех. С видео другая история: у меня очень много съёмок с разных локаций по стране и миру — просто красивые пейзажи без идеи. Вот их действительно можно продавать на стоках, пока рынок не захватили окончательно. Я это делаю, но не сам, а через партнёров, — так контент, который иначе просто пылился бы, находит применение.

Андрей Твити: Можешь рассказать про самый интересный коммерческий проект, который ты делал?

Вадим Махоров: Наверное, самый интересный — мой первый крупный рекламный проект для ЖК «Флора Фауна». Интересным он был потому, что опыта тогда было немного, я как раз его набирал, и мне было любопытно наблюдать, как всё устроено. Я был подстрахован: те, кого я позвал, оказались очень опытными и во всём мне подсказывали. Обычно операторы-новички, которые хотят попасть в кино или на большие продакшены, приходят на площадку бесплатно — помощниками, ассистентами — лишь бы побыть в этой среде и что-то понять. У меня получилась похожая стажировка, только мне за неё ещё и заплатили. Я набрал правильных людей на проект, и всё прекрасно получилось: я получил огромный опыт, а ролик до сих пор крутит застройщик. Все довольны.

Андрей Твити: По-моему, вы ещё «Норникель» снимали?

Вадим Махоров: Да, тоже с командой. Там уже была не реклама, а информационный фильм о цифровизации — о том, как компания переходит с аналоговых систем на цифровые. Человек может открыть компьютер, покрутить весь рудник и, не заходя внутрь, управлять техникой, которая ездит под землёй. Чтобы понять, как это работает, мы спускались в одну из самых глубоких шахт в мире и снимали, как мужики в забое добывают руду. Это было очень интересно с точки зрения опыта.

Андрей Твити: А есть ли такие проекты, за которые ты не берёшься? Что-то, что ты принципиально не снимаешь?

Вадим Махоров: Наверное, всё, что связано с лудоманством и алкоголем. Единственный раз в жизни я рекламировал алкоголь — и то это был дорогой виски. Я подумал, что это не так стыдно: дорогой виски как элемент стиля. Но сейчас я бы эту историю не повторил — мне кажется, что вещи, которые вредят людям, рекламировать не нужно. Поэтому я полностью отказался от рекламы алкоголя, сигарет и, естественно, казино. На мне большая ответственность: меня смотрит много людей, и то, что я скажу, отложится у них — согласны они со мной или нет. Значит, я должен нести пользу или хотя бы не нести негатив. А алкоголь и прочее — это всё-таки зло.

Андрей Твити: Насколько сложно сейчас получать разрешения на съёмку, особенно на полёты дронов? Это ведь стало проблемой?

Вадим Махоров: Время сейчас непростое. Если говорить про съёмку с дрона, то работает это так: если это нужно кому-то «сверху», то ты получишь любые согласования — даже если в регионе стоит запрет. Например, в Кемеровской области официально нельзя летать на дронах, но мы каждый год ездим снимать фестиваль «Грелка» в Шерегеше и все согласования получаем.

Вадим Махоров: А если запретов нет — как, например, в Новосибирской области, — можно спокойно написать в мэрию и получить разрешение. Но бывает, что какой-нибудь творческий проект мне кажется классным, а для принимающей стороны — это «какая-то ерунда». Им проект неинтересен, и они начинают вставлять палки в колёса.

Андрей Твити: А помогает ли сейчас твоя популярность в согласовании подобных проектов?

Вадим Махоров: Да. Вот, например, хоккейный клуб «Сибирь». Я не так давно стал болельщиком — оказалось, мне нравится хоккей, хотя раньше я им не интересовался. У нас стадион на одиннадцать тысяч человек, и у меня появилась идея снять на FPV-дроне пролёт над трибунами.

Вадим Махоров: Я начал искать выходы на администрацию — ноль ответа. Нашёл какой-то контакт в клубе, но мне сказали: «Нет, сейчас не до этого, блогеры нам не интересны — у нас плей-офф». А потом, когда мы привезли снеговика на игру, я познакомился с ребятами из ХК «Сибирь», которые работают с общественностью. Мы подружились, я рассказал про идею — и они ответили: «Конечно, давай сделаем!». Повезло — благодаря имени и тому, что я давно веду блог, руководство клуба поняло, что можно сделать что-то интересное, и дало добро.

Андрей Твити: А были ли случаи, когда тебя привлекали к ответственности за что-то несогласованное?

Вадим Махоров: Да, однажды я чуть не сел в тюрьму в Дубае. Мы прилетели из Таиланда, и у нас были с собой так называемые «пик-ганы» — это что-то вроде пистолета с отмычками. Виталий их купил в Китае, на случай, если какая-то из крыш будет закрыта.

Вадим Махоров: А незадолго до этого в Дубае орудовала банда казахов, которая вскрывала квартиры местных олигархов. Нас приняли за её участников и посадили в местное СИЗО. Мы просидели там неделю без связи, родные не знали, где мы. Нам даже дали на подпись какой-то документ на арабском — как потом оказалось, о том, что нас повезут в Шарджу ждать суда, и не факт, что мы выйдем после на свободу. Но нам повезло: с помощью адвокатов мы выбрались — эти отмычки рассмотрели под микроскопом и увидели, что они не использованные. Нюансов было много, но, слава богу, всё закончилось хорошо.

Андрей Твити: В 2025-м, у тебя вышло два документальных фильма. Когда именно ты почувствовал себя режиссёром? Был ли момент, когда ты осознал: всё, теперь я снимаю кино?

Вадим Махоров: Честно говоря, этот момент до сих пор не осознан. Из блогерского мира я резко перешёл в мир продакшена, а из него — в мир кино, где люди думают совершенно иначе. Я как будто зашёл в документалистику «с чёрного хода». Обычно ведь как: пишут сценарий, ищут продюсера, собирают деньги и только потом снимают фильм. А я пришёл уже с готовым материалом. Кинотеатр «Победа» сказали: «Давай покажем». Я говорю: «Конечно!». И мы за два дня продали полный зал. Вслед за первым показом кинотеатр сразу анонсировал второй. Я думаю: «Да вряд ли соберём», но администрация «Победы» на опыте уже понимали: раз первый сеанс продался так легко, продастся и следующий. Так мы собрали три полных зала.

Когда вышел второй фильм — «Лёд и уголь», про Шпицберген, — я тоже, честно говоря, не думал, что он будет так интересен в офлайне. Но он оказался не менее популярен: на кинофестивалях мы показали его уже несколько раз, и многих он трогает до слёз.

Андрей Твити: А как устроен фильм? Можешь описать, как там идёт повествование?

Вадим Махоров: Очень просто. Нас — меня и оператора Даниила Скопинцева — позвали поснимать первый за двадцать семь лет морской круиз из России на Шпицберген. По воздуху россиянам сейчас попасть туда очень сложно: Норвегия визы почти не выдаёт, а пассажиропоток как-то сохранять нужно. Круиз был немного комом — все притирались друг к другу. Туристов почти не было, в основном работники. Я заснял их истории и показал людей, которые живут в Баренцбурге: там всего несколько сотен человек, и у них своя крепкая коммуна с небольшой текучкой — кто-то приезжает, кто-то уезжает. Атмосфера очень интересная.

Андрей Твити: Расскажи немного про первый фильм — «Полюс: мечта о Севере». О чём он?

Вадим Махоров: Идея родилась так. Я работаю на ледоколе «50 лет Победы», мы ходим на Северный полюс — я там экспедиционный фотограф и пилот дрона. У меня скопилось много классного контента, который просто лежал и пылился, захотелось показать его людям.

Вадим Махоров: Конечно, на YouTube уже были фильмы про круизы на Северный Полюс, в том числе и от блогеров, — но все они воспринимаются как передача личного опыта. Я же хотел снять иначе — в повествовательном формате: как это выглядит, что происходит за кулисами, как работает команда экспедиции. У меня ведь есть возможность зайти туда, куда не пускают обычного туриста, и что-то показать там. За шесть круизов накопилось много интересных событий, в том числе с животными — белые медведи, моржи. С Фёдором Конюховым есть истории — как он ставил полярную базу и как жил один на Северном полюсе. В общем, всё, что наснимал за три года, я и показал.

Андрей Твити: Если я правильно понимаю, то документальное кино должно показывать события как они есть. Ты сказал, что блогеры много пропускают через себя, а в твоём кино Вадим Махоров тоже прослеживается? Ты добавляешь истории своё личное мнение?

Вадим Махоров: Моё присутствие в кадре есть. И в каком-то смысле это, наверное, минус моего кино: в привычном документальном фильме рассказчик чаще всего отсутствует — мы просто наблюдаем явление. Пока что я в своих фильмах появляюсь, но стараюсь не перетягивать на себя много внимания — я скорее связующее звено между блоками: рассказываю, как мы движемся от одного блока к другому. Моя задача как режиссёра была в том, чтобы за короткий срок максимально раскрыть героев. «Лёд и уголь» снят за восемь дней, из них всего три с половиной — на Шпицбергене. То есть я мог буквально только что познакомиться с человеком и сразу начать снимать, раскрывая его историю.

Андрей Твити: Ты сказал, что было три показа в «Победе». Удалось ли на них заработать?

Вадим Махоров: Тут дело не в заработке. Кино пока для меня не является источником дохода. Затраты на съёмки этих фильмов не отбились, и даже наоборот. Я потерял FPV дрон: пропала связь, он по инерции летел, не успел затормозить и врезался в ледник. А Даня взял в аренду огромный телевик в надежде снять медведя — а медведей не было. То есть мы в минусе, но получили огромный опыт. Иначе мы бы не побывали на Шпицбергене и не научились снимать вот такое экспресс-кино.

Андрей Твити: А вообще на чём зарабатывают документалисты?

Вадим Махоров: Мне это ещё предстоит узнать. Недавно, например, мне предложили показать фильм на телевидении — за двадцать тысяч рублей. Но что такое двадцать тысяч? Мне проще не получать эти деньги, а выложить фильм у себя, ни с кем ничего не согласовывая. А заработок тут идёт косвенно: куда-то поехал, что-то снял, напрямую ничего не получил — но в следующий раз может прийти рекламодатель.

Андрей Твити: В сентябре прошлого года ты снимал белых медведей на Чукотке. Эти кадры облетели весь интернет и стали вирусными. Многие в комментариях тогда писали, что фото ненастоящие, — это всё нейросети. Сейчас ведь и правда много контента, сгенерированного ИИ. Как ты к этому относишься?

Вадим Махоров: К ИИ-слопу я отношусь негативно. С другой стороны, как мы научимся грамотно пользоваться инструментом, не попробовав его — в том числе в плохих сценариях? Сейчас это выглядит не очень, но уже появляются работы, которые становятся всё лучше. Поэтому использовать ИИ как дополнительный инструмент, на мой взгляд, не зазорно. Но когда ты всё полностью делаешь с помощью искусственного интеллекта — получается какой-то бездушный ИИ-завод. Возникает закономерный вопрос — а зачем тогда ты тут? Просто скажи нейросети, что хочешь, и пусть она сама себя генерирует. Такими темпами весь интернет — что, наверное, уже почти так и есть — будет загажен ИИ-контентом.

Андрей Твити: А ты не считаешь, что ИИ обесценивает труд? Ты сам, когда мы обсуждали руферство, говорил, что в какой-то момент появились дроны — и физически забираться на высокую точку, чтобы снять фотографию, стало уже не нужно. Кажется, что искусственный интеллект в этом плане также сильно влияет на творческих людей и на твой контент.

Вадим Махоров: Если проводить такую аналогию, то это действительно нечто похожее. Но мой контент от этого хуже не стал. Если бы мы, например, сегодня забрались на Шанхайскую башню, мы бы точно сняли что-то не хуже, чем тогда.

Андрей Твити: Но это уже не вызвало бы такого отклика.

Вадим Махоров: Да, не вызвало бы, потому что в социальных сетях у людей уже замылился глаз — они больше не знают, где правда, а где нет. А в коммерческой среде ИИ вообще приводит к переделу рынка. Раньше классические продакшены жили себе спокойно, выполняя корпоративные заказы, а сейчас появились ИИ-продакшены, и они начали забирать большую часть денег у классических. Рынок начал перестраиваться во что-то новое. Кто готов к изменениям — останется, кто не готов — займётся чем-то другим.

Андрей Твити: Ты говоришь про передел рынка, про новые инструменты и подходы, но сам их пока активно не используешь. Вспомни: были домашние телефоны, потом сотовые, затем смартфоны — способ производства и потребления контента постоянно меняется, и люди приспосабливаются. Тебе не кажется, что если сейчас не пытаться внедрять ИИ в свою деятельность, рынок тебя просто вытеснит?

Вадим Махоров: Резонный вопрос. Мне кажется, какой-то минимум я уже делаю — наблюдаю и слежу. Как классический продюсер, я имею представление, как решить ту или иную задачу. Продюсер ведь может делать что-то не своими руками — тут важны организаторские способности и насмотренность. Задача продюсера — найти команду и дать ей правильное ТЗ и инструменты, чтобы всё сделали хорошо, а не абы как. Поэтому мой побег от инфляции творчества идёт в двух направлениях. Одно — документальное кино, потому что там есть смысл. Другое — продюсирование, где приспосабливаться приходится не в одиночку, а всем вместе. В итоге я сохраняю себя — но знаю, как и что использовать, если понадобится.

Андрей Твити: Давай затронем этический момент в съёмке. Ты снимаешь дикую природу и близко подлетаешь к животным на дроне, чтобы их разглядеть. Как животные на это реагируют? Тебе не кажется, что ты вторгаешься в их личное пространство и это им может не нравиться?

Вадим Махоров: Тут несколько точек зрения. Даже среди зоозащитников и биологов нет единого мнения, насколько близко можно подходить к животным, чтобы их не потревожить. Многое зависит и от самого животного: одно дело — краснокнижный вид под угрозой исчезновения, другое — какие-нибудь воробьи. Но я выработал для себя правило: мои съёмки не должны приносить вред. Если речь про аэросъёмку медведей или моржей, для меня важно, чтобы они не были напуганы. Если в кадре видно, что животное напугано и убегает — это как минимум некрасиво.

Вадим Махоров: Когда я только начинал и был неопытным, мне казалось классным: «О, медведь, давай погоним бурого, смотри, как бежит». Теперь за это мне уже стыдно, но что было, то было. Сейчас я стараюсь делать всё максимально корректно. Даже если подлетел близко, я калибрую поведение животного: если вижу, что оно пугается, то отлетаю — либо вообще перестаю снимать, либо зависаю и смотрю, что будет дальше. Конечно, мои съёмки так или иначе минимально тревожат животных. Но даже сам факт, что наше судно туда пришло или что зверь нас унюхал, — это уже вторжение.

Вадим Махоров: Однажды я наблюдал такое: мой дрон подлетает к медведям, им интересно, они подходят без опаски, что-то рассматривают. Как вдруг в двух километрах от места съёмки завели моторную лодку, и те же самые медведи, которые только что на меня спокойно смотрели, взяли и убежали. То есть шум моего дрона их никак не тревожил, а двигатель за два километра — испугал.

Андрей Твити: Есть ли у тебя любимая фотография, которой ты гордишься?

Вадим Махоров: Из руферских кадров лучшие, наверное, те, что сняты со статуи Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро. Там я снял Виталия на фоне головы статуи — этот кадр мы очень дорого продали в своё время.

Вадим Махоров: И ещё кадр с Шанхайской башни. Но, опять же, они лучшие не потому, что визуально чем-то превосходят остальные, а потому, что за ними стоит классная история.

Андрей Твити: Ты говоришь, что если делать что-то классное, деньги обязательно придут. А как понять, что ты делаешь что-то классное?

Вадим Махоров: Для этого нужны просмотры. Если тебя смотрят люди — значит, ты делаешь что-то, что их привлекает.

Андрей Твити: Но ведь были художники и творцы, которые при жизни не добивались успеха, а признание получали уже после смерти — тот же Ван Гог. Сейчас на то, что мы смотрим, в большей степени влияют алгоритмы социальных сетей. Людям нравится не то, что имеет максимальную ценность, а то, что вызывает всплеск дофамина. Почему в сети популярны забавные животные, маленькие дети, скандалы и тупые мемы? Алгоритм их подсовывает, потому что они заставляют нас остановиться и смотреть. Это больше не про искусство, а про манипуляцию.

Вадим Махоров: Согласен. Просмотр просмотру рознь. Но автор сам должен уметь понимать, где просмотров много из-за дофамина, а где — потому что это что-то новое и уникальное. В любом случае, мне кажется, что любой начинающий креатор должен просто много творить. В какой-то момент его заметит общественность и начнёт рассказывать другим. По этому отклику станет понятно, делаешь ли ты что-то важное или нет.

Для меня, да и для любого автора, важно выводить своё творчество в офлайн для получения обратной связи. Социальные сети — это классно: просмотры и всё такое. Но когда ты собираешь людей очно — на фотовыставке, показе или мастер-классе, — пусть их не так много, зато ты видишь живого зрителя и можешь напрямую спросить: «Ну как тебе?» Я так и делаю на показах: говорю «спасибо за похвалу, но мне также важно, чтобы вы рассказали, если вам что-то не понравилось». И бывает, люди говорят, что им, например, было скучно.

Андрей Твити: И как ты относишься к такой критике?

Вадим Махоров: Нормально — это даже полезно, потому что я ведь сам живу в своих искажениях. Например, мне кажется, что какой-то кадр классный, и я долго тяну его на монтаже, наслаждаясь моментом, тогда как зритель уже отвлёкся и пошёл дальше. Поэтому обратная связь очень важна. И офлайн — это очень хороший показатель того, насколько ты интересен. Просмотр в соцсети может быть случайным: миллион человек реально могли увидеть твоё видео просто потому, что алгоритм так решил. А чтобы посмотреть в офлайне, человек должен купить билет, прийти, отсидеть в зале, и в конце он может пожать тебе руку и сказать «ты молодец». Вот тогда ты почувствуешь, что то, что ты делаешь, действительно важно.

Андрей Твити: Ты был во многих странах, городах и точках России — у тебя определённо есть с чем сравнивать. Почему ты остаёшься в Новосибирске? Не было ли мысли переехать?

Вадим Махоров: Такая идея была. Вообще, мне кажется, что это болезнь нашего города: любой, кто хоть чуть-чуть чего-то добивается, начинает думать: «Всё, Новосибирск, пока! Еду в Москву». И, к сожалению, многие уезжают — и многие в этой Москве растворяются, потому что там таких людей, как они, ещё больше, и конкуренция резко возрастает. С одной стороны, это хорошо: в конкурентной среде можно выстрелить сильнее. Но с другой — мало у кого получается, и ты в каком-то смысле понижаешь свой шанс.

Вадим Махоров: Я тоже хотел переехать и даже пробовал после 2022 года, но вернулся обратно. Мне кажется, что я приехал уже не в ту Москву, которая была раньше, — по понятным причинам. В целом Россия поменялась: многие креаторы уехали за границу, изменился рекламный рынок, изменились рекламодатели, с которыми можно работать, поменялось само видение контента. То, что было для меня важно в Москве, на самом деле осталось ещё в середине десятых годов — когда закончилась моя руферская история. Сейчас другая повестка, и в ней не так важно, где я территориально нахожусь.

Вадим Махоров: У меня была мысль — и, думаю, не только у меня, — что все деньги и все люди, которые принимают решения, находятся в Москве. Когда у нас пытаешься сделать более-менее крупный проект, согласование и бюджет всегда упираются в Москву. Это, конечно, проблема. Но, с другой стороны, совершенно не факт, что, переехав туда, что-то в твоей жизни кардинально поменяется. И это история не только про Сибирь. Когда я переехал в Москву из общества сибиряков, что хотят уехать из Новосибирска, я попал к москвичам, которые хотят уехать уже из страны. Я реально оказался там, где говорят: «В Москве уже потолок, надо ехать в Лондон, в Америку». По сути, это какая-то бесконечная гонка. Что, я теперь должен из страны уехать?

Вадим Махоров: У меня есть друзья, которые уехали в Лондон, — и я не сказал бы, что у них произошёл рост, да и они сами так не скажут. Частично стало ещё сложнее, так как сейчас они эмигранты. Но есть и хорошие примеры. Я не к тому, что переезжать не надо. Просто нужно действовать, хорошенько взвесив все за и против.

Андрей Твити: У тебя есть несколько видео про Новосибирск, и их, как и все твои работы, смотрит весь мир. Как ты думаешь, каким люди видят наш город?

Вадим Махоров: Честно говоря, не знаю, каким они его видят. Могу только сказать, что благодаря видео, которое я снял ещё в 2017 году, — этакой неофициальной видеовизитке города, которую блогеры до сих пор любят растаскивать на рилсы, — Новосибирск увидел весь мир. У ролика несколько миллионов просмотров, и почти три четверти зрителей — не новосибирцы. Получается, через YouTube я в каком-то смысле показал миру, что такое Новосибирск.

Андрей Твити: А в какую погоду лучше всего снимать Новосибирск?

Вадим Махоров: Надо мной иногда шутят, что я амбассадор зимы: даже летом уезжаю туда, где зима. Просто мне так нравится. Мы в Сибири, у нас резко континентальный климат и суровые зимы до минус сорока — в этот момент спускается морозный туман, выглядит очень красиво. Летом тоже красиво. Главное — не снимать в межсезонье.

Андрей Твити: Что тебе в нашем городе нравится, а что хотелось бы изменить?

Вадим Махоров: Нравятся люди-сибиряки: они открытые, добрые и умеют жить без той бешеной гонки, что есть, например, в Москве. Если говорить про сам город, то оценки можно дать разные, но он всё-таки развивается. Взять хотя бы мой ролик 2017 года — с тех пор в городе появилось множество новых сооружений, немного изменилось благоустройство. Что-то, конечно, можно было бы сделать лучше: поработать над пешеходными потоками, может быть, развить туристический потенциал, — но это уже к градоначальникам. Понимаю, что это сложно: у нас под боком нет гор или чего-то подобного. Но есть города, где этого тоже нет, а туризм там процветает. А ещё круто, что у нас есть Академгородок — с проектами мирового уровня, в том числе СКИФ, который сейчас строят. Я в своё время поснимал в институтах и знаю, что там действительно есть классные проекты.

Андрей Твити: Если бы тебя попросили снять документальный фильм про Новосибирск — о чём бы он был?

Вадим Махоров: Я бы, наверное, показал сильные стороны города. У нас есть наука, есть заслуги в спорте и творчестве. Вот про эти три вещи я бы и рассказал.

Андрей Твити: Хорошая идея! Спасибо тебе за беседу.

Вадим Махоров: И тебе спасибо. Ещё увидимся!